-

 

Дома, - рассказывает Лидия Ивановна, - отец, учитель математики в старших классах, объявил нам, что едет в районный военкомат, чтобы не ждать призыва на фронт, а уйти немедленно добровольцем.  Прощаясь, отец наказал маме собирать детей и уезжать как можно дальше. Если фашисты придут, то семью учителя не пощадят. Проводив отца, мама раздобыла в селе повозку, запрягла корову и, собрав только самое необходимое, выехала с детьми из деревни. Оставив на подворье овец, домашнюю птицу, весь нехитрый деревенский скарб, мы двинулись на Восток. Единственное, кроме коровы, что из живности мы забрали с собой, это мою любимую курочку-хохлатку. Не помню, сколько дней мы ехали, но временами нас уже настигал гул военных самолетов. Старая телега сломалась. Мама в отчаянии села на пыльную дорогу и плакала. Только слезами горю не поможешь. Собрала она наши вещи, которые поместились в узелок, взяла младших детей за руки и повела назад в  деревню. 

Свой милый ухоженный дом мы едва узнали – всё разграблено. Но кроме этих родных стен больше податься нам было некуда. А здесь всё же крыша над головой есть. Стали обживаться заново. Фронт всё приближался. Однажды утром, проснувшись, я побежала проведать свою любимицу. Хохлатка в одиночестве вышагивала по двору. Незнакомый, нарастающий гул отвлёк меня от пернатой «подружки». По деревне двигалась колонна немецких мотоциклистов. Один мотоцикл отделился от колонны и остановился у нашего дома. Солдат в зеленой форме, в пилотке стал ловить нашу единственную несушку. Я, шестилетняя девочка, не чувствуя беды, бросилась спасать хохлатку: «Пан, не надо, не надо …» Но не затем захватчики пришли на нашу землю, чтобы обращать внимание на слёзы детей. Фашист достал из кобуры наган. Из дверей избы выскочила мама, что-то закричала, схватила меня, закрыв собой. Хохлатка в суматохе сбежала, а фашист, потеряв из вида предмет своего вожделения, утратил интерес и к нам с мамой. Это был первый день оккупации.  

Началась новая жизнь в постоянном   страхе. Солдаты, полицаи, совсем неутешительные вести с фронта. Заходили холода, мама уже топила печь. На пороге появился немецкий солдат. На ломаном русском он стал объяснять маме, чтобы не боялась, что он не хочет войны, не хочет убивать. Попросил маму спрятать его автомат. Мама, испугавшись такой просьбы, отказывалась брать оружие в руки. Тогда мой старший брат Иван, несмотря на запреты мамы, взял автомат и сказал, что спрячет его на сеновале. Немецкий солдат подошёл к печи, где ютились мы, младшие дети, пытался что-то говорить, потом дал нам конфету и почему-то  кусок мыла. Больше этого солдата мы никогда не видели. Мама очень боялась за нас, за брата Ивана.  Каждый раз, когда на пороге появлялись оккупанты или старенький дед Илья из соседней Екатериновки, назначенный фашистами старостой, она дрожала от страха за нас. 

Когда в одну из зимних ночей староста вошёл в дом и окликнул: «Лена!», мама побледнела. А дед Илья завёл двух молодых солдат в немецкой форме и попросил спрятать их. Мама поняла, что это переодетые красноармейцы.  Оказалось, что это танкисты, сбежавшие из немецкого плена. Уцелевшие старые вещи, которые мама достала с чердака, совершенно преобразили красноармейцев. В поношенной одежде с чужого плеча Саша и Гриша (так звали офицеров) очень походили на  неопрятных деревенских  парней. Мама  напряла пряжи из конопли, чтобы соткать полотно и хоть как-то одеть беглецов. 

Вскоре в нашем          доме появились партизаны. Дед Илья  им сообщил, что у нас  спрятались танкисты, или сами офицеры вышли на действовавший в  мантуровском лесу  партизанский отряд, этого я не знаю. Помню только, что одиннадцатилетний брат Иван частенько уходил в лес на лыжах, а возвращался глубокой ночью. Уходили ночами и наши постояльцы. Возможно, в разведку, а, быть может, и к партизанам.  Однажды вернулись постояльцы с тревожной вестью: утром оккупанты будут изымать у населения домашний скот. Последней кормилицей семьи оставалась наша бурёнка. Если её заберут, есть нам будет нечего. Помощь пришла от партизан. Ночью они свели корову  со двора  в лес. Построили ей там шалаш, а потом помогали нам продуктами. 

Деревенских девушек, которых хотели отправлять в Германию, партизаны отбивали по дороге на станцию, другим делали справки, что они больны «плохими» болезнями. В общем, не бросали партизаны население.  

А ещё помню, как средний братик,  восьмилетний Коля, забежал в дом и радостно закричал: «Мама, наши, наши едут!» Счастливая мама схватила чистый рушник, остатки хлеба и выбежала на улицу встречать красноармейцев. Но по деревне на лошадях в белой маскировочной форме двигалась колонна немецких разведчиков. Отшвырнув в сторону мамины хлеб-соль, они прогарцевали мимо, на подводе у немцев было несколько  истерзанных мужчин, среди них  мы заметили и наших постояльцев-танкистов. Мы поняли, что живыми их больше не увидим.

Как красноармейцы попали в плен, мы не знали. Но маме кто-то шепнул, что фашистам известно, где они жили. Всё-таки донесли оккупантам, что  офицеры укрывались в нашем доме. Весь день и всю ночь мы ждали, что за нами придут. Совсем не спали, сидели под керосиновой лампой. Но никто не приехал - началось наступление Красной армии.

Партизаны вернули нашу корову. Мама запрягла её в подводу и поехала в село, где была немецкая комендатура. По слухам, именно туда свозили всех пленных. Местные жители показали ей две огромные ямы, куда фашисты сбрасывали и убитых солдат, и замученных мирных жителей. Первым среди истерзанных трупов мама нашла Александра. Чтобы найти Григория, ей пришлось в одиночку перетаскивать изуродованные тела.  Узнать своего второго постояльца мама смогла только  по зипуну, который сама  ему сшила. Тела красноармейцев она доставила в морг при нашей, чудом уцелевшей, больнице, а мне строго-настрого приказала не ходить туда. Помню, как я плакала, просила маму дать мне попрощаться с танкистами, которые мастерили нам игрушки, учили грамоте. Мои слёзы ничего не изменили, мама была непреклонна. Но дети, повидавшие войну, были не робкого десятка. Нарушая мамин запрет, я пробралась к моргу. Окна в здании были большие и почти до земли. Вглядываясь внутрь, я увидела окровавленных мужчин, кожи на груди почти не было, отрезаны уши и носы, пустые глазницы… 

Похоронили красноармейцев в братской могиле. Мама написала письма их семьям. Помню, что после войны родные приезжали поклониться праху своих солдат, благодарили маму, плакали и проклинали фашистов.

Война ещё продолжалась, но оккупантов    уже вовсю гнали на Запад.  Беда пришла откуда не ждали. Старший брат  Иван принёс в дом противотанковую мину. Средний брат Коля, любимец всей семьи, заботливый, улыбчивый мальчик, мечтавший стать летчиком, оказался рядом со снарядом, когда произошёл страшный взрыв. Нас с мамой дома не было. Страшную весть мы узнали от соседской девочки: «А вашего Коли больше нет!», - услышали  мы, поравнявшись с избой.

Дом полный народу, на  полу, среди стёкол лежит наш Коля. Везде: и на полу, и на стенах - кровь.., оторванная худенькая ручка, Колины пальчики возле стены, вместо животика – сплошная рана. Мама обвила братика руками, а он открыл глаза и едва слышно стал рассказывать, что корову он уже загнал, а птицу ещё не успел: «Мама, не будешь меня ругать?» «Нет, Колечка, что ты! Сейчас поедем в больницу! Поедешь, сынок?» «Поеду, мама». Женщины в ужасе замерли у стен. Сорвав с голов платки и зажав губы, чтобы не зарыдать в голос, они плакали беззвучно. «Мама, наклонись». Обняв маму своей единственной ручкой, Коля прошептал: «Мамочка… до свидания». Умер мой братик. Заголосили бабы. Сколько же ещё жизней ты заберешь, проклятая война? 

Ещё в сорок втором году от папы переста- ли приходить письма. Последняя весточка от него была из-под Сталинграда. А потом пришло письмо из части – «Пропал без вести». До конца жизни мама не хотела верить, что отец погиб. Ждала его всегда. Узнать о его фронтовом пути смогли только правнуки: «Погиб  старший лейтенант Иван Романович Капустин  в ноябре 1942 года. Похоронен вместе с тысячами защитников Сталинграда на Мамаевом            кургане».  

Историю эту поведала мне потомствен-  ная учительница Лидия Ивановна Гобелко. Более 40 лет педагогического стажа у этой удивительной женщины, при этом в её трудовой книжке всего две записи. Первым местом трудовой деятельности Лидии Ивановны была небольшая школа в Дагестане, куда молодую учительницу распределили сразу после института. А когда Лидия Ивановна вернулась в родные края, то ей доверили начальную школу в некогда многолюдном хуторе Красная степь. Для нескольких поколений местных мальчишек и девчонок стала она любимой первой учительницей. 

На днях Лидия Ивановна отметит свое       85-летие.  Мы искренне поздравляем её с этим событием и желаем здоровья, уважения и внимания родных, которых у нашей героини немало. Троих детей вырастила и воспитала Лидия Ивановна. Всем дала прекрасное образование. Дети подарили ей                    5-ых внуков. Дождалась эта удивительная женщина и правнуков, которых пока пятеро. Много испытаний выпало на долю нашей героини, но сегодня она  сохраняет оптимизм, живой интерес к происходящим в стране  событиям и очень надеется, что  люди перестанут искажать историю Великой Отечественной войны, быть может, тогда мир не повторит прежних ошибок. 

 

Татьяна Доценко